Религия и реклама Следить
Глава 249 мин чтения

Воление: как невидимое превращается в действие

В предыдущей главе мы говорили о человеке как об общественном животном, которое восполнило свою физическую слабость умением сотрудничать. Жизнь с другими дала ему огромные преимущества, но потребовала подчинять свои желания общим интересам.

Представим охотника, который вернулся с добычей. Он голоден, устал и мог бы съесть большую часть мяса сам. Но в общине добычу делят, и часть получат дети, а часть достанется тем, кто сегодня остался на стоянке.

Голодному охотнику делиться невыгодно. Но в другой раз с пустыми руками вернется он сам, и тогда его накормит тот, кому повезло. Умение отказаться от сегодняшней выгоды ради завтрашней помощи становится условием выживания.

Здесь возникает конфликт. Первобытный человек испытывает желание, которое идет от его тела. И он же действует ради эфемерного результата, который существует только в его представлении. Мало того, событие, ради которого он отказывается от своего желания, зависит от других людей и наступит где-то в будущем.

Что заставляет его так поступать?

Сила воли. Так мы называем умение сдерживать побуждения и добиваться цели. Но насколько хорошо мы понимаем само это умение?

Почему одним желаниям почти невозможно сопротивляться, а другие, вполне разумные, годами остаются невыполненными? Откуда берется само представление о том, чего следует хотеть? И насколько свободно человек принимает решения, причин которых часто не знает сам? Нам необходимо в этом разобраться, потому что с собственным "волением" человек имеет дело и в вере, и в доверии, и в рекламе, и в религии.

Человек может потратить жизнь на результат, который существует только в его представлениях. Он строит храм ради спасения души и отдает имущество ради обещанного воздаяния. Постится, соблюдает кашрут и табу, дает обеты ради будущего, которое принимает на веру.

Как невидимое получает власть над вполне материальным человеческим телом?

Тело

Начнем с самого начала — с движения.

Живое существо узнает о мире, обмениваясь с ним сигналами. Свет попадает в глаз, звуковая волна доходит до уха, рука встречает сопротивление предмета. Организм всегда реагирует. Всякое соприкосновение с миром устроено как отправка и получение сообщения, и обе операции требуют реализации движения.

Остановиться живое тело не может. Человек, надолго лишенный подвижности, получает пролежни, его мышцы слабеют, и без постороннего ухода он погибает. Покой возможен только под присмотром других людей, которые двигаются вместо него. Николай Бернштейн говорил об этом шире, имея в виду равновесие организма со средой: "Равновесие для живой системы равнозначно смерти" [31, очерк 11, с. 410–430].

На этом наблюдении нейрофизиолог Родольфо Льинас построил свою теорию мозга. По его версии, нервная система возникла у существ, которым нужно активно перемещаться, и служит прежде всего предсказанию последствий движения. Он показывает это на асцидии. Личинка асцидии плавает и имеет зачаток мозга. Найдя подходящее место, она прикрепляется к камню и переваривает большую часть собственной нервной системы: неподвижному организму она больше не нужна [32, с. 15–17].

Льинас формулирует вывод так: "Повторю то, что говорил с самого начала: то, что мы называем мышлением, есть эволюционная интериоризация движения" [32, с. 35]. Мышление в этой формуле есть движение, интегрированное внутрь организма: мозг проигрывает действие заранее, до того как тело его совершит.

Само действие запускает эмоция. Льинас их описывает как предмоторные состояния: страх или гнев возникают раньше движения и дают ему толчок [32, с. 155–156]. Желание мы будем понимать так же: как внутреннее состояние, которое предшествует движению и задает ему направление.

Между эмоцией и движением Льинас помещает намерение — выбор того, что делать, до самого действия [32, с. 227–228]. Так он отделяет волевой выбор от рефлекса: выбирать можно в ситуации, где возможных движений несколько, а совершится одно [32, с. 148].

Бернштейн, изучавший построение движений, описывал живой организм как систему, которая сама ставит себе двигательные задачи. В его "физиологии активности" движение направляется моделью потребного будущего, то есть образом результата, которого еще нет [31, очерки 11 и 12, с. 410–449].

Отсюда первая опора нашего рассуждения. Прежде чем говорить о воле как о сознательном усилии, стоит увидеть ее основание в двигательной активности живого существа: оно действует вовне, получает ответ и действует снова. Живое существо природой обязано двигаться, и воля начинается там, где у этого движения появляется выбор.

Живой организм вынужден поддерживать свое существование, а для этого ему нужны еда и тепло. Когда их не хватает, внутреннее состояние меняется и толкает его к действию. Голод заставляет искать пищу, боль — отдергивать руку.

Философы шли к этой мысли давно. Томас Гоббс в "Левиафане" выводил желание прямо из движения. Мельчайшие начала движения внутри тела, еще не заметные снаружи, он называл усилием, conatus (лат.). Усилие, направленное к предмету, Гоббс считал желанием, а волей — последнее желание, на котором заканчивается обдумывание. Покоя в этой картине мира нет: сама жизнь, по Гоббсу, есть движение, и без желания она невозможна [40, гл. VI].

Спиноза назвал словом conatus стремление вещи сохранять свое существование. В его понимании это фундаментальное свойство всего существующего, а для живого существа — основание его активности [3]. Нас интересует сама постановка вопроса: происхождение воли следует искать в способности живого организма поддерживать свое существование и активно менять отношения со средой.

Эволюция научила животных выбирать действия по ожидаемым последствиям. Животное запоминает, что предшествовало еде, и старается это повторить. Двигаться к цели можно и без осознанного рассуждения.

Кошка долго поджидает добычу, меняет положение тела и выбирает момент для прыжка. Все ее поведение подчинено будущему результату. Но оснований считать, что кошка заранее формулирует намерение, как это делает человек, у нас нет. Целесообразное поведение живых существ складывается большей частью из врожденных механизмов и личного опыта.

Владимир Романов предлагает рассматривать окружающий мир через возможности, которые тот предоставляет телу [30, с. 96–97].

Птица на ветку садится, для нее это место пребывания. Человек ту же ветку подберет и сделает из нее посох или рукоять для топора. Что значит вещь, зависит от устройства тела и доступных ему действий.

Романов показывает это на ребенке [30, с. 101]. Мир ребенка растет вместе с его подвижностью. Пока он лежит, предметы доступны только взгляду. Начав ползать, он до них добирается. Научившись брать и переворачивать, узнает, что с ними можно сделать.

Возьмем обычный стул. Ребенок осваивает его прежде всего телесно: учится принимать определенную позу, распределять нагрузку, соотносить собственные движения с устройством предмета. Со временем у него формируется практическое понимание того, что такое стул (между тем, для собаки стул ничего не значит). Это понимание возникает раньше, чем ребенок научится дать предмету словесное определение [30, с. 102–103].

Значение вещи сначала складывается в деятельности человека, еще до того, как он начинает сознательно рассуждать о ней. Окружающий мир существует для живого существа как пространство возможностей.

Именно здесь мы предлагаем начинать разговор о воле. Организм умел стремиться к результату задолго до того, как человек научился формулировать желания словами и строить отвлеченные представления о будущем.

И даже больше: человек научился желать того, чего никогда прежде не испытывал и чего пока просто не существует.

Движение как данность

Жизнь — разворачивание нашего движения в мире. Само движение дано нам до всякого решения, его остановка означает гибель, а выбрать мы можем только направление. Мы покажем это на трех уровнях: энтропия, время и само устройство Вселенной.

Первый уровень начинается с определения живого. Физик Эрвин Шредингер в лекциях "Что такое жизнь?", прочитанных в Дублине в 1943 году, спрашивал, когда мы называем кусок материи живым, и отвечал: пока он продолжает "делать что-либо", двигаться, обмениваться веществами со средой. В неживой системе всякое движение скоро прекращается, и она превращается в "мертвую инертную массу" [33, с. 121–122].

Неживая среда, по второму закону термодинамики, движется к беспорядку, жизнь же разнонаправлена: понижает энтропию в самой себе и оплачивает это ростом энтропии вокруг. Согласно мысли Бернштейна: "активность организма биофизически есть борьба за негэнтропию" [31, заключение, с. 450–462].

У Шредингера та же мысль звучит так: организм поддерживает собственную упорядоченность, извлекая порядок из среды, и, по его выражению, питается отрицательной энтропией [33, с. 124, 127–128].

Человек пошел в этом дальше всех известных нам живых существ. Он строит жилища, прокладывает дороги, изменяет ландшафт под себя и так расширяет область подконтрольного ему мира. Бернштейн видел в этом общее свойство движения: организм воздействует на мир, "изменяя его в нужном ему отношении" [31, очерк 12, с. 431–449]. В первой главе мы называли это адаптивностью. Желание есть форма, в которой человек переживает постоянную работу против распада. Мы хотим, потому что живое обязано действовать, чтобы оставаться живым.

Второй уровень — время. Самый быстрый канал, по которому мы получаем сведения о мире, — зрение, а свет распространяется с предельной скоростью, одинаковой для всех наблюдателей. Из теории относительности следует, что одновременность зависит от наблюдателя: то, что для одного еще только будет, для другого, движущегося относительно него, происходит сейчас. Отсюда философ Хилари Патнэм в статье 1967 года вывел, что будущие события так же реальны, как настоящие, а высказывания о них уже сейчас истинны или ложны [34, с. 242–247]. Вопрос о реальности и определенности будущего он объявил решенным, причем решенным "физикой, а не философией": мы живем в четырехмерном мире, где пространство и время составляют один континуум [34, с. 247]. Все в таком мире кажется предопределенным, и человеку из всего времени достается одно: действие, которое он совершает сейчас.

Третий уровень — само устройство Вселенной. Чтобы о нем говорить, нам понадобится теория потенциального текста культуры, которую предложил Владимир Романов. Выше мы говорили о том, что вещь становится для человека вынесенной вовне возможностью действия: стул заранее предполагает, что на него сядут [30, с. 102–103]. Сигнально-символьная система обмена информацией людей, слова работают так же. Опорные понятия культуры Романов называет ее тезаурусом, а всю систему связей между ними — непроявленным, потенциальным текстом, в котором понятия заранее "ожидают" и "предполагают" друг друга с разной степенью вероятности [30, с. 118]. Стоит прозвучать одному из них, и отзывается вся система: от этого зависит, какой мыслительный ход будет сделан следующим.

Потенциальный текст существует как набор возможных продолжений, и каждая сказанная фраза, каждый поступок осуществляют одно из них. Состоявшаяся мысль, по Романову, возникает, когда разум преодолевает огромное число своих степеней свободы и "вымораживает" часть этих связей [30, с. 124]. От потенциального текста зависит, что культура вообще способна "увидеть" в мире, и Романов называет его важнейшим внутренним мотивационным фактором [30, с. 122]. Хотеть человек может то, что есть в потенциальном тексте его культуры.

Потенциальный текст культуры нужен нам здесь потому, что он возникает из движения. Разворачивая свое движение, тело образует сначала окружающий, а затем предметный мир. Из действий с вещами возникает система обмена информацией, а вокруг нее складываются культура, общество и сама способность познания. Мир становится "текстом", который мы считываем всю жизнь, и этот текст напрямую зависит от нас и от нашего тела. Каждое совершенное движение оставляет в нем возможность следующего. Движение дано нам до всякого решения, а потенциальный текст показывает, куда оно может пойти дальше, то есть из чего мы выбираем направление.

В 1974 году Брэндон Картер сформулировал "антропный принцип": то, что мы можем ожидать увидеть, ограничено условиями, необходимыми для нашего присутствия в качестве наблюдателей [35, с. 291]. Физические постоянные лежат в диапазоне, совместимом с нашим существованием. Будь сильное взаимодействие немного слабее, единственным элементом остался бы водород; будь гравитация сильнее, не образовались бы планеты, а значит, и наблюдатели, мы с вами [35, с. 297–298].

Законы природы и физические постоянные образуют тезаурус Вселенной, а связи между ними — ее потенциальный текст, в котором одни события заранее ожидают и предполагают другие. Из заданных постоянных рождаются звезды, из звезд — углерод, из углерода — живая клетка, а за ней и тот, кто на все это смотрит. Наблюдатель ожидается в этом тексте с самого начала. Мы открываем законы мира и читаем их как потенциальный текст Вселенной. Потенциальный текст культуры продолжает его на человеческом масштабе.

Этот текст написан до нас, будущее в нем так же реально, как настоящее, и все кажется предопределенным. Но мы не можем не действовать: потенциальный текст разворачивается только через того, кто делает ход, а делать ходы и значит жить. Предопределено пространство возможных ходов, сам же ход остается за человеком.

Объединим. Живое обязано двигаться и расширять упорядоченный мир, действовать оно может только в настоящем, и каждое действие осуществляет одно из продолжений, заложенных в тексте Вселенной. Значит, само действие вовне задано человеку до всякого выбора: отказаться от него он не может. Выбор появляется позже, вместе с нервной системой, которая, по Льинасу, проигрывает движение заранее [32, с. 21–24]. Движение, которое можно представить до его совершения, можно направить. Мы называем волением неизбежное действие и выбор его направления. Желание — внутреннее состояние и источник выбора.

Если воление присуще каждому человеку, а люди связаны обменом информацией, то человечество в целом есть очень старая распределенная система, которая читает текст Вселенной и передает прочитанное через поколения. На этом фоне искусственный интеллект выглядит естественным этапом эволюции.

А теперь зададимся вопросом, как устроено желание человека.

Потребность и желание

Попробуем отличить потребность от желания.

Организм испытывает недостаток пищи. Возникает состояние, побуждающее его к поиску еды. Однако предметом конкретного человеческого желания может оказаться определенное блюдо, приготовленное определенным человеком, в определенном месте.

Сам голод ничего не объясняет, почему мы предпочитаем одну кухню другой и готовы несколько месяцев копить на ужин в знаменитом мишленовском ресторане. За это отвечает личный опыт. Мы помним знакомые вкусы, связываем еду с пережитыми событиями и узнаем о новых блюдах от окружающих.

Потребность запускает желание, а чего именно мы захотим, определяет наш опыт. Психолог Алексей Леонтьев писал, что до первого удовлетворения потребность "не знает" своего предмета: он "еще должен быть обнаружен" [7, гл. V, § 4].

Недостаток не всегда оказывается причиной желания: оно возникает и там, где человеку всего хватает.

Представим человека, который никогда не слышал об определенной модели автомобиля. Он спокойно живет без нее, пока однажды не узнает о ее существовании. Через некоторое время этот автомобиль становится предметом его сильнейшего желания.

Что произошло? Автомобиль мог оказаться новым способом удовлетворить существующую потребность, например в передвижении. Или он приобрел для человека значение, связанное с представлением об успехе и желательном образе собственной жизни. Во втором случае вещь стала ценной благодаря дополнительному, надэкзистенциальному смыслу, который человек начал с ней связывать.

Как это работает в психике.

Нейробиология описывает мотивацию через системы вознаграждения и обучения. Встречайте: дофамин, главный герой этой истории.

В популярной литературе его часто называют эссенцией удовольствия. Однако исследования Кента Берриджа и Терри Робинсона показывают, что стремление получить награду и удовольствие от ее получения обеспечиваются разными, хотя и связанными нейронными механизмами. Сами авторы формулируют это так: "Обычно мозгу нравятся награды, которых он хочет. Но иногда он их просто хочет" [10, раздел "Wanting"].

Человек способен сильно хотеть предмет, который уже перестал доставлять ему прежнее удовольствие. Это особенно заметно при зависимостях, когда побуждение повторять действие сохраняется и даже усиливается при уменьшении его приятности. Психиатр Анна Лембке в книге "Dopamine Nation" показывает, что главным условием зависимости становится сама доступность сильных стимулов [9]. В своих выступлениях она называет это парадоксом изобилия: мозг, сложившийся в древних условиях, оказался в среде, перенасыщенной дофаминовыми стимулами, и изобилие само превращается для него в стресс [43, слайд 19].

Нам важно само различие между желанием и удовольствием. Если человек продолжает хотеть то, что уже перестало приносить ему радость, значит, его поведение невозможно объяснить одним только сознательным стремлением к приятным переживаниям. У мотивации своя динамика.

Исследования Вольфрама Шульца показывают, что дофаминовые нейроны отвечают на разницу между полученной и ожидаемой наградой. Награда больше ожидаемой вызывает всплеск их активности, награда меньше ожидаемой вызывает спад, а на награду, которая в точности совпала с ожиданием, они не отвечают совсем. По этому сигналу организм учится предсказывать значимые события [11, с. 25–26].

Из этого механизма Шульц выводит следствие, знакомое каждому. Полученная награда сразу становится нормой, и в следующий раз такая же награда всплеска уже не вызывает. Чтобы получить прежний ответ, каждый раз нужна награда больше. Дофаминовые нейроны он сравнивает с "маленькими чертями" в мозгу, которые гонят нас ко все большим наградам. Пример у него тот же, что и у нас, автомобиль: мы хотим другую машину, потому что привыкли к нынешней, и ответ нейронов вызовет только лучшая или хотя бы новая [11, с. 29]. Поэтому реклама всегда обещает новое: привычное перестает волновать по устройству самого мозга.

Организм приобретает ожидания относительно будущего результата. Предмет становится желанным благодаря прошлому опыту. И остается желанным, даже когда пользы и удовольствия от него уже меньше.

Берридж добавляет к этому деталь, важную для рекламы. Желанным становится и сам знак, который предсказывает награду. Крысам перед едой выдвигали рычаг, и часть из них начинала обнюхивать и грызть рычаг, будто пыталась его съесть. Авторы называют такой знак "мотивационным магнитом": он притягивает к себе и разжигает желание получить то, что за ним стоит. Человеку достаточно ярко представить этот знак [10, раздел "Wanting"]. Логотип и рекламный образ работают как такие знаки: увидев или вспомнив их, мы начинаем хотеть раньше, чем успеваем подумать, нужен ли нам сам объект желания.

Но если значительную часть нашей мотивации определяют механизмы, которые мы сознательно не выбираем, где в этой конструкции находится воля?

Кто принимает решение

Философы пытались ответить на этот вопрос на протяжении тысячелетий.

Аристотель различал желание и сознательный выбор. Человек может желать бессмертия, хотя оно недостижимо. Однако решение действовать предполагает представление о средствах, которыми можно приблизиться к цели [1, кн. III, гл. 4]. Для Аристотеля главное здесь в умении рассуждать о возможных поступках.

Августин в восьмой книге "Исповеди" описывает состояние внутреннего разделения, когда человек хочет изменить собственную жизнь и одновременно сопротивляется этому изменению [2, кн. VIII, гл. 5, 9–10].

Подобный опыт знаком каждому. Можно прекрасно понимать необходимость бросить курить и все же продолжать курить. Можно принять решение заняться спортом и месяцами откладывать первую тренировку. В обоих случаях человек осознает желательный результат, но знания о нем оказывается недостаточно для действия.

Кант провел границу, которая нам еще понадобится. Пока человеком движет предмет его желания, правило поступку задает этот предмет: я делаю одно, потому что хочу другого. Такую волю Кант называет зависимой. Свободной он считает волю, которая сама ставит себе правило и следует ему, даже когда желание тянет в другую сторону; это он и называет автономией воли [4, разд. II]. Для нашего рассуждения отсюда следует, что хотеть и решать — разные способности. Желание приходит к человеку от тела, от привычки, от чужого слова, а правило он устанавливает себе сам. Шопенгауэр, напротив, предложил рассматривать волю как глубинное начало, по отношению к которому интеллект занимает вторичное положение [5, кн. II, § 21, 27].

Философские представления о свободе воли сформировались задолго до появления экспериментальной психологии. А она заставила пересмотреть наши представления о том, как человек принимает решения.

Даниэль Канеман вместе с Амосом Тверски изучал, как люди судят о вещах, которых не знают наверняка [12, ч. II, с. 145–260].

Оказалось, что даже в простых задачах люди ошибаются, и одни и те же ошибки повторяются у множества испытуемых.

Мы привыкли считать, что взвешиваем обстоятельства и выбираем самое выгодное решение. Но выбор зависит от того, как подана задача, что удалось вспомнить и каким было первое впечатление.

В книге "Думай медленно... решай быстро" Канеман описал две условные системы мышления [12, гл. 1, с. 29–43].

Система 1 работает быстро и преимущественно автоматически. Она узнает знакомые предметы и мгновенно выдает интуитивные оценки.

Система 2 связана с сознательным вниманием. Мы включаем ее, когда считаем в уме или проверяем чужой аргумент.

Это условная модель. В человеческом мозге нет двух отдельных органов, между которыми распределены все мыслительные операции. Она помогает понять важную особенность нашей психики. Большую часть повседневных решений мы принимаем почти не думая, а проверять первое впечатление берем на себя труд далеко не всегда.

Посмотрим на знакомые примеры.

Услышав о нескольких авиакатастрофах, человек начинает считать полеты чрезвычайно опасными, хотя статистическая вероятность такого события остается низкой. Яркие случаи легко приходят на память и влияют на оценку риска. Канеман и Тверски называли это эвристикой доступности [12, гл. 12–13, с. 172–193].

В другом случае первая названная цена становится ориентиром для оценки последующих предложений. Даже если человек понимает условность первоначальной цифры, она влияет на его суждение. Это эффект якоря [12, гл. 11, с. 159–171].

А теперь представим, что один и тот же результат описывается двумя способами. В классической задаче Тверски и Канемана болезнь угрожает 600 людям. Программу, которая "спасет 200 человек", выбрали 72 процента участников. Ту же программу в формулировке "400 человек погибнут" выбрали только 22 процента [12, гл. 34, с. 474–492; прил. B, с. 572–596]. Математические последствия совпадают, а предпочтения меняются. Так выглядит эффект фрейминга.

Человек уверен, что выбирает на основании объективных свойств рассматриваемых вариантов. Но его предпочтения меняются вслед за формой представления одной и той же информации.

Что тогда означает свободное волеизъявление? Если решение зависит от случайно выбранной формулировки, насколько человек контролирует собственный выбор?

При этом было бы ошибкой считать, что Канеман опроверг существование воли. Его исследования показывают ограниченность нашего сознательного контроля и способность психики систематически ошибаться. Из этого еще не следует, что человек лишен возможности пересматривать свои решения.

Больше того, быстрые способы мышления полезны. Герд Гигеренцер обращает внимание на то, что эвристики часто представляют собой эффективные способы действия при недостатке информации. В некоторых условиях простое правило позволяет получить результат быстрее и надежнее сложного анализа [16, с. 453–454, 457].

Вот пример из маркетинга. Ритейлеру нужно понять, кто из клиентов еще вернется за покупкой. Опытные маркетологи пользуются одним правилом: клиент, который ничего не покупал девять месяцев, считается ушедшим. Это правило сравнили со сложной статистической моделью, которая учитывала всю историю покупок каждого клиента. У ритейлера одежды правило верно определило 83 процента клиентов, модель 75; у авиакомпании 77 против 74 [16, с. 455]. Модель знала больше и считала дольше, а ошибалась чаще.

Древнему человеку это было особенно нужно. При встрече с незнакомым зверем полезнее сразу предположить опасность, чем попробовать выяснить, собирается ли он нападать. Ошибка стоила немного потерянного времени, промедление могло стоить жизни.

Многие особенности нашего мышления стоит рассматривать именно так. То, что помогает быстро ориентироваться в мире, дает ошибки в задачах, где нужно рассуждать иначе.

Охотника мы оставили перед выбором и еще вернемся к нему. Но прежде нужно понять, откуда в его мире берутся невидимые причины и свидетели. Без них не объяснить, почему данное слово окажется сильнее голода.

Почему человек видит то, чего нет

Наш мозг постоянно пытается предсказывать происходящее. Человек замечает признаки приближающегося дождя, распознает опасность по поведению животных, связывает свои действия с тем, что за ними последовало. Без этой способности он бы не выжил.

Но окружающий мир полон случайностей.

Допустим, охотник перед выходом обошел костер слева и вернулся с добычей. В следующий раз он сделал так же, и охота снова удалась. Это могло быть совпадением, но человек склонен видеть здесь причину и следствие. Еще несколько удачных охот, и убеждение укрепится.

Тут включаются механизмы, которые сегодня называют когнитивными искажениями. Человек лучше запоминает случаи, которые подтверждают его догадку, а неудачи забывает или находит им отдельное объяснение.

Потребность найти закономерность растет, когда исход неясен. В 2008 году Дженнифер Уитсон и Адам Галински показали: чем меньше человек чувствует, что управляет происходящим, тем чаще он видит закономерности там, где их нет [18, с. 115–117]. В одном из опытов людям показывали картинки с рябью, как на экране ненастроенного телевизора, и на половине картинок не было ничего, кроме шума. Те, кого перед этим лишили ощущения контроля, находили изображение в среднем на пяти пустых картинках из двенадцати, остальные на трех с половиной. В другом опыте люди, которых попросили вспомнить случай, когда от них ничего не зависело, охотнее верили, что стук по дереву перед совещанием помог идее пройти [18, с. 116].

Бронислав Малиновский наблюдал это на Тробрианских островах. В лагуне рыбу травили ядом: простой и эффективный способ с прогнозируемым результатом. Здесь островитяне обходились без магии. Выходя в открытое море, где улов непредсказуем, а лодка может и не вернуться, они сопровождали промысел развитым магическим ритуалом [17, разд. II].

Отсюда видно, с чего начинаются магические представления: с обычной человеческой способности искать объяснения.

Наш предок наблюдает за природой, замечает повторяющиеся события и пытается понять, какие действия приведут к нужному результату. О вероятности и статистической проверке он ничего не знает и судит по нескольким случаям.

Но познавать мир можно и без научного аппарата. Человеку каждый день приходится решать, где искать добычу, когда отправляться в путь, как уберечься от болезни. Вопросы вполне материальные, и если он предполагает невидимую причинную связь, то действует исходя из нее.

Назовем такую деятельность пранаукой: это познание без процедуры доказательства. Человек движется к границе известного, сталкивается с тем, чего объяснить пока не может, и пытается договориться с непознанным, чтобы продолжить действовать.

Предлагаем различать несколько явлений, которые исследователи позже объединили словом "магия". Существовали практики, которые сохранялись посредством повторения действий и лишь позднее получали объяснения внутри определенной культурной традиции. Одни представления были связаны с наблюдением природных закономерностей, другие — с предполагаемым воздействием невидимых сил.

Само понятие магии сложилось исторически, и его границы в антропологии и религиоведении менялись. Поэтому искать в первобытности готовую систему магического мышления было бы чрезмерным упрощением. Но мы можем исследовать психологические предпосылки действий, которые позднее стали называть магическими.

Главная из этих предпосылок нам уже знакома: привычка видеть причину там, где ее может и не быть. Почему она закрепилась, легко посчитать. Человек слышит шорох в кустах. В 95 случаях из 100 это ветер, в 5 — хищник. Убежать стоит немного сил, а встреча с хищником стоит жизни. Тот, кто бежит от каждого шороха, ошибается 95 раз из 100 и все равно выигрывает у того, кто шороху не верит. Биологи Кевин Фостер и Ханна Кокко показали это на модели: отбор поддерживает привычку связывать события причиной всякий раз, когда редкая верная догадка окупает множество ложных. Сами авторы сравнивают это условие с пари Паскаля, знаменитым доводом в пользу веры в Бога: верить выгодно даже при малой вероятности его существования, потому что выигрыш от верной ставки очень велик [44, с. 33]. Их вывод: суеверное поведение есть неизбежная черта приспособленного поведения у всех организмов, включая человека [44, с. 31].

И тут мы делаем следующий вывод:

Ошибочная гипотеза тоже побуждает к действию. Человек предполагает, что поступок приведет к результату, совершает его, смотрит, что вышло, и приобретает новый опыт.

Иногда действие окажется бесполезным или приведет к результату по совершенно другой причине. А иногда случайно выбранная практика действительно работает.

Магическое мышление заставляло людей пробовать больше разных действий, и часть этих проб оказывалась полезной.

Магия как инструмент случайного выбора

Представим охотников, которым предстоит решить, в каком направлении отправиться за добычей.

Места они знают и не раз возвращались с добычей. Но зверь уходит, и там, где вчера охота удалась, сегодня, возможно, уже пусто. Охотники могут пойти привычным путем, хотя иногда выгоднее искать в другом месте.

А теперь представим, что направление охоты выбирают гаданием. Сами охотники считают, что ответ им дают духи, но устроена процедура как генератор случайного выбора.

Отсюда вопрос, на первый взгляд парадоксальный: могла ли магическая практика приносить пользу именно потому, что делала поведение людей случайным?

Такая мысль уже звучала в антропологии. В 1957 году Омар Хайям Мур разобрал гадание охотников наскапи на Лабрадоре: лопатку карибу нагревали и по трещинам определяли, куда идти за добычей. Мур предположил, что это был "очень грубый способ внести случайность в поведение человека в условиях, где избегать устойчивых схем может быть выгодно" (цит. по [23, с. 2]). На карибу его догадка не подтвердилась, зато сама мысль пережила пример: сегодня на ней стоит целое направление, которое изучает, как полезные практики складываются без замысла и без понимания [23, с. 4–5].

Для нашей главы это принципиально: люди сохраняют практику, потому что верят в одно объяснение, а работает она по совсем другой причине.

Еще один пример дают исследования поведения животных. В 2014 году группа ученых, включая Колина Камерера и Тэцуро Мацудзаву, дала шимпанзе играть друг против друга. В этих опытах обезьяны выбирали ходы с частотой, очень близкой к той, которую теория игр предсказывает для равновесия [24, с. 2–3]. Они сыграли точнее людей, которым дали ту же игру: у шимпанзе отклонение от расчетного оказалось в несколько раз меньше [24, с. 3].

Равновесием Нэша называют положение, в котором никому из игроков невыгодно менять свою стратегию, пока остальные не меняют свои. В некоторых играх оно достигается только смешанной стратегией: игрок чередует ходы случайно, в заданной пропорции. Случайность здесь полезна, потому что противник не может угадать следующий ход.

Опыт с шимпанзе показывает, что поведение, близкое к математически оптимальной стратегии, складывается без всякого знания теории.

Вернемся к гаданию. Если случайный выбор иногда приносит пользу, люди будут сохранять практику, которая его дает, и при этом не понимать, почему она работает. Так культура отбирает полезные действия вместе с ошибочными объяснениями.

В этом смысле магия была нужна человеку прежде всего как способ справиться с неопределенностью, что свойственно природе человеческой воли.

Воля перед лицом неизвестного

Человек постоянно сталкивается с тем, чего не может предсказать. Стихийное бедствие, болезнь, опасная охота, смерть близкого отнимают у него чувство, что он управляет своей жизнью.

Столкнувшись с ними, человек ищет причину. Само тело человека включает ее поиск. Мозг, как мы уже говорили, нужен для движения, а чтобы двигаться, надо заранее знать, что будет после каждого действия [32, с. 21–24]. Наступлю на этот камень, и он выдержит. Брошу копье вот так, и попаду. Каждое такое "сделаю и получу" есть маленькое знание о причине. Пока все происходит согласно ожиданиям, мы этой внутренней работы не замечаем. Но стоит миру ответить иначе — камень поехал под ногой, зверь ушел, ребенок заболел, — и мозг подает сигнал ошибки, тот самый, о котором писал Шульц [11, с. 25–26]. Ему срочно нужна новая связь: что пошло не так и что делать дальше. А ждать он не может, потому что тело не может не двигаться.

Когда причина известна, на нее можно воздействовать. Неизвестную причину человек достраивает сам из того, что уже знает, то есть из потенциального текста своей культуры.

В 2014 году Кристин Легаре и Андре Соуза проверили, как ощущение случайности влияет на оценку ритуалов. В опытах в Бразилии и США участники, у которых усиливали ощущение случайности, считали обряды более действенными [20, с. 156–157]. Оценивать предлагали бразильские "симпатии", домашние обряды от болезней и неудач. Вот одна из них: дать больному выпить кокосовое молоко, попросить его трижды сплюнуть в кокос, запечатать отверстие воском новой белой свечи и унести кокос на дальний берег. Авторы замечают, что в таких обрядах много шагов и повторов, как в процедурах, которые действительно работают [20, с. 154].

Опыты Уитсон, наблюдения Малиновского и бразильские обряды сходятся в том, что магия нужна человеку там, где он не управляет обстоятельствами.

Но почему человеку так важно хоть что-то предпринять? Причина в том, с чего мы начали главу. Живой организм существует, пока действует, и бездействие перед лицом угрозы для него невыносимо.

Ожидание беды требует постоянного напряжения. Осмысленное действие его снимает, даже когда на исход оно почти не влияет.

В первой главе мы назвали культовую деятельность амортизатором психики, потому что повторяющееся действие возвращает человеку ощущение предсказуемости. Исследования ритуалов это подтверждают. Обряд успокаивает, помогает не терять цель и связывает людей между собой [27, с. 263].

Польза ритуала для психики и его способность менять обстоятельства — суть разные вопросы. После обряда человеку легче, хотя вероятность желаемого события осталась прежней. Но ему вернулось чувство, что он управляет происходящим, и он может действовать дальше.

Это еще одна особенность воления. Действовать человеку приходится раньше, чем он узнает, к чему действие приведет. Из этой необходимости выбирать вслепую и выросли представления о невидимых силах и причинных связях.

Но чтобы из личного переживания выросла устойчивая традиция, его мало. Представления должны переходить от человека к человеку и воспроизводиться из поколения в поколение.

Тут нам снова нужен Романов.

Культура думает за нас

В "Культурно-исторической антропологии" Романов пишет, что представления о мире человек получает внутри своей культуры [6].

С самого детства он осваивает вещи и правила обращения с ними, смотрит на взрослых и перенимает принятые способы действовать. Большую часть этого опыта ему никто не объясняет словами.

Романов различает симпрактический и теоретический типы культуры [30, с. 110, 119–120]. В первом опыт передается прямо в деле, и человек перенимает способ поведения, участвуя в том, что делают вокруг. Во втором деятельность начинают описывать словами, выводить из нее общие нормы и смотреть на свое поведение со стороны.

Романова интересует, как человек научился мыслить за пределами ситуации, в которой действует.

Обычно мы думаем, что человек сначала решает, а потом действует. Культура устроена иначе.

Ребенок учится действию, повторяя его за взрослыми. Так у него складываются привычки и представление о правильном порядке вещей. Объяснять свои поступки он начнет позже, и теми словами, которые даст ему та же культура. Действие предшествует его осмыслению.

Приложим эту мысль к обряду. Человек участвует в нем задолго до того, как сможет объяснить его смысл. Он запоминает порядок действий и место каждого участника и вместе с ними перенимает опыт предков. В этом смысле обряд — особый способ существования культуры.

И вновь обратимся к потенциальному тексту культуры. Понятия, которыми человек думает, связаны между собой ожиданиями, которых он сам не замечает [30, с. 118–119].

Одни понятия, как мы уже говорили, заранее "ожидают" и "предполагают" другие. Стоит назвать одно, и следующие уже наготове. От этих связей зависит, какие мысли кажутся в данной культуре естественными.

Человек оказывается внутри потенциального текста культуры задолго до того, как сможет разобраться в его устройстве. Поэтому думает он отчасти по правилам, которых не выбирал.

С этим сходятся наблюдения Канемана: значительная часть умственных операций идет автоматически и приводит к систематическим ошибкам. У Романова видно, откуда берется само содержание этих операций: из культуры.

Связывать события между собой человек умеет от природы и делает это быстро. А вот какие именно связи покажутся ему естественными, зависит от опыта, полученного в культуре.

Представим человека, который никогда не слышал о грехе. Ему знакомы страх наказания и чувство вины. Но захотеть искупить грех он сможет только внутри традиции, где грех понимают как особое состояние, которое снимается положенными действиями. Усвоив это представление, он получает новый предмет желания.

Если культура определяет, какие цели человек вообще может представить, насколько самостоятельно он выбирает собственные желания? Романов отвечает прямо: "свобода нашего воления всегда ограничена тем безусловным обстоятельством, что мы изначально вынуждены конкретно самоопределяться в до и помимо нас уже состоявшемся мире общезначимых вербальных понятий" [30, с. 117].

Воление существует внутри пространства возможностей, и большая их часть сложилась задолго до рождения человека. Но культура это пространство и расширяет: с новыми понятиями и занятиями появляется новое будущее, которое можно вообразить. Человек начинает стремиться к тому, чего в его опыте никогда не было.

Как возникает намерение

Вернемся к охотнику, с которого начали главу.

Он голоден и хочет есть. Но знает, что часть добычи нужно отдать другим. В нем сталкиваются два побуждения. Голод требует своего сейчас, а обязательство перед общиной напоминает о завтрашнем дне.

Какое из них определит поступок? Привычно мы говорим, что человек должен проявить силу воли, но эти слова мало что объясняют. Что именно происходит, когда он отказывается от еды, которая у него в руках?

Психология мотивации отвечает на это через понятия потребности, мотива и цели. Нам понадобятся работы Алексея Леонтьева и Сергея Рубинштейна.

По Леонтьеву, деятельность человека всегда направлена на предмет. Потребность находит свой предмет во встрече с миром, и этот предмет становится мотивом, то есть тем, ради чего человек действует [7, гл. III, § 2; гл. V, § 4].

Рубинштейн делит волевое действие на четыре стадии: побуждение и постановка цели, борьба мотивов, решение, исполнение. Главными он считает первую и последнюю, то есть ясную цель и настойчивость в ее достижении. Желание появляется вместе с целью и "предполагает известный опыт, посредством которого человек узнает, какой предмет способен удовлетворить его потребность". До действия от него далеко, потому что воображение "разукрашивает желанный предмет", и человек уходит в мечты. "Желать еще не значит хотеть". Хотением Рубинштейн называет готовность действовать ради цели и овладеть нужными для этого средствами [8, гл. XIV, раздел "Протекание волевого процесса"].

Но и осознанное желание еще не намерение. Человек может искренне желать начать новую жизнь с понедельника и при этом ничего не делать.

Американский философ Майкл Братман описал намерение как особое состояние, которое упорядочивает будущее поведение. Приняв намерение, человек строит вокруг него планы и не теряет цель со временем [25, гл. 1, разд. 1.1–1.2].

В этом отличие намерения от желания. Желание приходит и уходит вместе с обстоятельствами, а намерение продолжает определять поведение, даже когда первоначальное побуждение ослабло [25, гл. 2, разд. 2.2]. Поэтому человек работает над трудным проектом и в те дни, когда заниматься им совсем не хочется.

Но как сделать намерение устойчивым? Психолог Петер Голлвитцер показал, что цель достигается чаще, когда человек заранее привязывает нужное действие к конкретной ситуации [26, с. 494–496]. Решение "больше двигаться" работает хуже, чем намерение выходить на пробежку в семь утра по вторникам и пятницам. В одном из опытов студентов перед рождественскими каникулами спросили, какое трудное дело они собираются за это время сделать: написать работу к семинару, уладить семейную ссору, заняться спортом. Справились две трети тех, кто заранее решил, когда и где за него возьмется, и только четверть остальных [26, с. 495].

Сознательное решение может работать и без участия сознания. Человек заранее устраивает обстоятельства так, чтобы нужное действие потом шло почти автоматически. По Голлвитцеру, план передает управление действием заранее выбранной ситуации, и когда она наступает, действие запускается само [26, с. 493].

Это меняет представление о силе воли. Она проявляется и в том, чтобы один раз устроить свое будущее поведение и не решать каждый раз заново.

Есть у человека и другая возможность. Управление своим поведением он может передать правилам общины.

Обещание как инструмент воли

Представим человека, который решает отказаться от определенного удовольствия. Пока это остается его личным намерением, он может передумать в любой момент.

Ситуация меняется, когда человек дает обещание другим людям. Теперь его будущее поведение связано с ожиданиями окружающих. Обманув их ожидания, он потеряет доверие и свое место в группе. Возникает дополнительная причина придерживаться принятого решения.

В первой главе мы говорили, что совместная жизнь требует доверия. Человек зарабатывает его именно так: заранее сообщает сородичам, как поступит, и они получают право с него спросить.

В первобытной общине у данного слова есть свидетели помимо сородичей: умершие предки, дух добытого зверя. Они всегда рядом и видят то, что скрыто от сородичей. Поэтому человек придерживается правила, даже когда никто из людей его не видит.

Теперь понятно, почему голодный охотник делит добычу. Делить ее он обязался задолго до этой охоты, перед сородичами и перед предками. Сегодня голод требует съесть мясо самому, но решение уже принято, и охотнику остается его исполнить. То, что мы называем силой воли, здесь оказывается обещанием, данным заранее. Воление мы определили как выбор направления, и обещание есть тот же выбор, сделанный заранее и при свидетелях.

Со временем место предков и духов займут боги, и слово, данное перед ними, станет клятвой и обетом, а затем присягой и договором. Устройство останется прежним: есть свидетель, от которого нельзя скрыться.

У этого приобретения есть цена. Тот, кто дал слово, уже не волен завтра поступить как захочется. В первой главе мы говорили, что культура вырастает из ограничения свободы; теперь видно, как это происходит. Романов писал, что свобода нашего воления всегда ограничена миром общих понятий, который сложился до нас и помимо нас [30, с. 117]. Обретая сплоченность, люди теряли свободу своего воления. Они жертвовали ею ради культуры и будущего благополучия.

Со временем жертва перестает ощущаться: следующие поколения принимают правило за естественный порядок вещей. Правило, усвоенное с детства, выполняется без выбора, так же быстро и привычно, как те решения, о которых писал Канеман. Здесь его вопрос о свободе воли получает ответ с неожиданной стороны: автоматизм оказывается следом когда-то принятого решения. Люди один раз связали себя словом, и дальше слово действует за них.

Из таких обязательств и складывается потенциальный текст культуры. Каждая связь в нем, от "клянусь" до "исполню", есть свобода, которую люди когда-то отдали ради благополучия общины. Пока они продолжают ею жертвовать, культура существует.

Обряд закрепляет обязательство повторением: он помогает человеку следовать правилу и поддерживает значимость цели, ради которой правило было принято [27, с. 267–269]. Так личные намерения становятся общими, а следом за ними общими становятся и желания.

Когда желание становится общим

Человек может представить результат, которого пока нет. Но самое значительное в культуре создано там, где такое представление удавалось разделить с другими. В первой главе мы говорили, что общество умеет хотеть того, чего не хочет ни один из его участников. Посмотрим, как это получается.

Большую постройку возводят сотни людей. Каждый делает малую часть работы и сверяется с представлением о целом, а готового здания может так и не увидеть.

Саграда Фамилия в Барселоне строится с 1882 года. Антонио Гауди возглавил работы через год и вел их до самой смерти в 1926-м; похоронен он в крипте храма. Главную башню достроили в 2026 году, через сто лет после его смерти, а фасад Славы будут возводить еще по меньшей мере десять лет [45]. Храм строят люди, которые не застали его автора, по замыслу, который он оставил.

Что не дает такой работе рассыпаться за сто лет? Те же три условия, о которых мы говорили в первой главе: информация, ценность и доверие. Строители должны знать замысел, дорожить общей целью и рассчитывать, что остальные выполнят свою часть.

Все три условия обеспечивает культура. Язык описывает будущий результат, общие представления придают ему цену, а правила согласуют действия людей во времени.

Устойчивые формы такой организации первой создала культовая деятельность. Гебекли-Тепе возвели охотники и собиратели больше одиннадцати тысяч лет назад, задолго до письменности, государств и религий в привычном нам смысле. Значит, способность придавать общую значимость представлениям о невидимом старше религиозных институтов, которые получили ее готовой и построили на ней свои формы. Как люди приобрели эту способность, нам и предстоит разобраться.

Начинается она с доверия к тому, что человек узнал от других. В первой главе мы говорили, что большая часть нашего знания о мире получена с чужих слов.

Посмотрим на это глазами того, кто действует. Человек нажимает кнопку, принимает таблетку, вводит пароль и получает результат, а связь между действием и результатом знает с чужих слов. Исследователи называют ритуал причинно непрозрачным действием, когда известно, что делать, и неизвестно, почему это работает [20, с. 152]. Как и наша кнопка. За ней стоит знание, которым владеет кто-то другой, но сами мы его не проверяем и действуем, ибо веруем. Назовем это повседневной магией. Первобытный способ действовать остался с нами, сменились только предметы.

Для общества это огромное преимущество, потому что каждое поколение пользуется опытом предыдущих. Но тем же путем передаются и ошибки.

Тут снова дают о себе знать ограничения человеческого мышления. Слову авторитета человек верит охотнее, чем тому же слову от незнакомца. Убеждение, которое разделяет большинство, кажется ему вернее, а объяснение, которое он слышал много раз, правдоподобнее.

Так расходятся общие представления, которых никто не проверял. Часть из них помогает людям действовать согласованно, часть закрепляет ошибочные практики, и все они определяют реальные поступки.

Реклама и управление желанием

В прологе мы предложили рассматривать рекламу как передачу информации, о которой получатель не просил. Уже поэтому на рекламе удобно изучать человеческую волю.

Человек занимается своими делами, когда в поле его внимания вторгается сообщение, которое другой человек создал с ясной целью. Отправитель рассчитывает, что оно изменит отношение человека к предмету и его будущее поведение.

На первый взгляд, все просто. Продавец сообщает о существовании товара. Покупатель узнает его свойства, сопоставляет стоимость с полезностью и принимает решение. Но психология потребления сложнее.

Мы уже выяснили, что предмет приобретает значение внутри индивидуального опыта и в пространстве культуры. Одну и ту же информацию человек оценивает по-разному, смотря как она подана. Исследования Канемана и Тверски применимы к рекламе напрямую [12, гл. 11, с. 159–171; гл. 34, с. 474–492].

Представим товар со скидкой. Покупатель видит старую цену и новую, и старая становится точкой отсчета. Сам товар остался прежним, а привлекательнее стал.

Другой пример связан с фреймингом. Об одном и том же продукте можно сказать, сколько в нем хорошего, а можно сказать, сколько плохого. У Канемана это мясная нарезка, упаковка которой с надписью "90% без жира" привлекает сильнее, чем с надписью "10% жира", хотя продукт один и тот же [12, гл. 7, с. 107–119].

Но реклама действует и помимо когнитивных искажений. Чаще всего она опирается на представления, которые в культуре уже есть.

Представим автомобиль. Его практическая функция — перевозить людей. Но для конкретного человека он может демонстрировать уровень персональной свободы или указывать на положение в обществе. Реклама связывает конкретную модель с представлениями о статусе, которые сложились у аудитории.

Так раскрывается теория потенциального текста культуры Романова в рекламе [30, с. 118–119]. Коммуникационное сообщение использует существующие смысловые ожидания и соединяет предмет с культурным образом.

В рекламной практике для этой работы есть рабочее слово — инсайт. За ним стоит следующая конструкция: 1) у человека есть желание или задача, 2) мир накладывает ограничение: не хватает сил, неудобная ситуация, мешает страх или неловкость. Инсайт связывает это столкновение с возможностью, которую предлагает продукт. Получается схема воления в миниатюре: побуждение, препятствие и действие, которое препятствие снимает.

Приведем три примера из практики.

Snickers с 2010 года строит рекламу на формуле "Ты не ты, когда голоден" [39]. Свойство продукта — утолять голод. Сообщение же говорит о том, как голод переживается: человек раздражается, теряет концентрацию и внимание, он словно перерождается в другого, полностью себе противоположного. Потому что когда голоден, ты не можешь быть верен поставленной цели, все время будешь возвращаться к мысли о голоде. Культурной опорой служит житейское знание, закрепленное в поговорках вроде "голод не тетка": голодный человек ведет себя иначе, чем сытый.

Первый iPod Apple представила в 2001 году так: тысяча песен в кармане. В пресс-релизе стояли и гигабайты, но объем памяти сразу переведен в жест "положить в карман". Там же обещано, что музыка не прервется от тряски, когда человек бежит или едет на велосипеде [37]. Реклама раскрыла это в культурном коде брейкданса — с CD-плеером его танцевать было невозможно. Технический параметр объяснен через движение тела. Зритель считывает непроявленную возможность продукта так же, как ребенок открывает для себя свойства стула, через действие, которое предмет позволяет совершить.

Volkswagen в 1960 году напечатал фотографию "жука" с единственным словом "Lemon" [38]. В американском обиходе так называют бракованную машину. Читатель ждет признания в дефекте, а текст объясняет: инспектор Курт Кронер забраковал этот автомобиль из-за изъяна на хромированной полоске перчаточного ящика. Слово запускает подготовленное культурой ожидание, и объявление разворачивает это ожидание в пользу бренда. Так работает потенциальный текст, когда символ вызывает длинную цепочку связей, которую читатель достраивает сам.

Во всех трех случаях сообщение связывает продукт с существующим желанием и знакомым препятствием. Когда связь попадает в цель, человек начинает видеть в вещи способ получить желаемое.

И тогда возникает вопрос, создала ли реклама новое желание. Ответ зависит от того, что считать желанием. Человек мог давно стремиться к признанию, и реклама только предложила ему новый способ его добиться. Но она могла и нарисовать ему новый образ желанной жизни, и тогда реклама уже меняет культурные значения. Рубинштейн вслед за Марксом отвечает прямо: "Порождая объекты потребления, производство порождает тем самым и соответствующие потребности в субъекте" [8, гл. XVII, раздел "Потребности"]. Новая вещь приносит с собой новую потребность, и о вещи человек чаще всего узнает из рекламы.

Всесильным инструментом управления людьми реклама от этого не становится. Человек оценивает сообщение по своим обстоятельствам. Его потребности могут расходиться с предложенным образом, а личный опыт может сделать рекламное обещание неубедительным. К тому же обещание всегда проверяется, потому что коммуникация создает ожидание, а встреча с продуктом его подтверждает или разрушает. В маркетинге это называют моментами истины. Глава Procter & Gamble А. Г. Лафли насчитывал два: первый наступает у полки, когда покупатель выбирает марку, второй дома, когда он ею пользуется "и приходит в восторг или нет" (цит. по [46, с. 11]).

Исследования когнитивных искажений описывают поведение в среднем и в условиях опыта. Предсказать по ним решение отдельного человека нельзя.

И все же реклама работает с механизмами психики, которых сам потребитель чаще всего не замечает.

Отсюда параллель с магией и религией. Магия обещает результат и требует сначала совершить действие, а проверить обещание заранее нельзя. Ровно так же работает и реклама. Человеку предлагают купить, и покупка должна осуществить желаемое.

Религиозное учение связывает положенные действия с представлением о спасении, а рекламное сообщение связывает покупку с представлением о желаемом состоянии. В обоих случаях будущий результат существует в сознании реципиента и приобретает для него ценность.

Правда, в первом случае речь идет о цели, выходящей за пределы реальности. Во втором — о товаре или услуге, которые можно купить. Исторические задачи религиозных и рекламных институтов различны. Поэтому пока мы говорим только о сходстве психологических механизмов.

В обоих случаях культурное представление влияет на человеческую деятельность, а значит, сходство требует нашего исследования.

Кому принадлежит наша воля

Итак, человек — живой организм, исходное состояние которого составляет движение: он действует вовне и получает ответ. Действие задано, он выбирает направление — это мы и назвали волением.

Выбирает он из того, что ему дано, потому что ценности и цели сложились в культуре задолго до его рождения. А ум его торопится, видит причину в случайном совпадении и принимает привычное за очевидное.

Наша воля всегда существует внутри условий, которых мы не выбирали. Но, понимая их, человек расширяет пространство возможных действий. Он замечает привычку и меняет ее, ставит себе правило ради далекой цели.

Первая глава закончилась вопросом, откуда у человека способность хотеть одного, а делать другое, когда его никто не принуждает. Теперь можно ответить. Желание возникает само. Потребность неминуемо идет от тела, а ее предмет подсказывает культура, в которой человек вырос. Поступок, в отличие от желания, можно подготовить заранее, если принять решение и пообещать другим его исполнить. Голодный охотник, с которого мы начали главу, хочет съесть добычу сам и все же делит ее, потому что обязательство перед общиной он принял задолго до того, как проголодался.

Остается еще одна проблема. Чтобы решить, человеку часто не хватает собственного знания, и он пользуется представлениями, которые сам проверить не может.

Многое он принимает на слово от других людей или достраивает сам, связывая события между собой. Дальше всего от проверки стоят представления о реальности, которая лежит за пределами опыта.

Отсюда следующий вопрос нашей книги. Как человек приходит к тому, чтобы считать непроверенное представление истинным и действовать исходя из него?

Для этого ему потребуется вера. А вместе с верой он сможет превращать личное представление о невидимом в убеждение, которое разделяют другие. Со временем такие убеждения получат устойчивые формы, будут переходить от поколения к поколению и станут основанием общего действия.

Так мы подходим к возникновению религии. И одновременно — к одному из главных вопросов нашего исследования.

Если человек действует ради воображаемого результата, а его желания и представления складываются внутри культуры, то огромную силу получает тот, кто умеет на эти представления влиять.

История религии и рекламы покажет, как человечество училось этим пользоваться.

Опубликовано 17 ноября 2026. Текст может уточняться до выхода книги.

Обсуждение

    Оставить комментарий

    Комментарии со ссылками появляются после проверки, остальные сразу.