Пределы человека

Человек общественный

Человек удивительно ограничен собственным телом. Он сравнительно легко погибает, ему постоянно нужны еда и сон. Его физические возможности скромны в сравнении с большинством обитателей планеты: любой крупный хищник сильнее его, любая птица быстрее. Даже его собственная жизнь — ничтожный промежуток в истории вида.

При этом человек расселился по всей планете, построил себе искусственную среду, а затем вышел и за пределы Земли.

Как такое стало возможным?

Мы привыкли объяснять успех человека разумом. Но ум, заключенный в одном теле, ограничен этим телом. Даже самый талантливый человек удерживает в памяти лишь столько, сколько помещается в одну голову, и живет лишь столько, сколько живет одно тело.

Можно предположить, что главным преимуществом человека стала способность преодолевать эти ограничения, объединяясь с другими людьми. Знания умершего остаются, сделанный им инструмент переходит в другие руки, его лицо помнят те, кто его видел. Общество оказалось способом вынести результаты одной жизни за ее пределы. В прологе мы говорили, что когда-нибудь эта способность может позволить жизни уйти за пределы Солнечной системы. Но прежде чем смотреть на звезды, нужно понять, как смертное существо собрало из себя нечто, способное его пережить.

Аристотель определял человека как общественное животное (ζῶον πολιτικὸν). Спустя две с половиной тысячи лет философии формула кажется очевидной. Но за ней скрывается серьезная проблема.

Человек способен жить в одиночестве. Он может покинуть общество, отказаться от общения с окружающими и даже построить философию, обосновывающую свободу от общественных обязательств. Но решение жить отдельно принимает существо, выросшее внутри общества.

Его язык, его знания о мире и способы добывать необходимое сложились из собственного опыта, из опыта тех, кто рядом, и предыдущих поколений. Отшельник сам добывает пищу и строит жилище, но знания, которыми он при этом пользуется, получены от других людей. Физическое одиночество далеко не всегда означает независимость от общества.

Жизнь группами появилась задолго до человека. Многие животные живут группами, вместе добывают пищу и заботятся о потомстве. Так вели себя и предки человека задолго до появления Homo sapiens. Сам факт объединения в группы едва ли можно считать чисто человеческим достижением.

Почему зависимость человека от других так разрослась в ходе эволюции?

Ответ следует искать в устройстве самого человеческого организма.

Ребенок появляется на свет почти беспомощным. Его физическое развитие и освоение нужных навыков занимают годы. Даже научившись ходить, он еще долго нуждается в заботе взрослых. Ребенка нужно годами кормить и защищать, а потом еще и учить. Если родители погибают или болеют, выживание ребенка становится заботой других.

Забота о тех, кто не может прокормить себя сам, не ограничивалась детьми. В пещере Шанидар на севере Ирака найден скелет неандертальца (около 45 тысяч лет назад), которого археологи прозвали Нэнди. Он потерял правое предплечье и, судя по удару в левую часть лица, глаз. Заросшие костью слуховые проходы говорят о глухоте. С этими увечьями он дожил до сорока с лишним лет — для неандертальца старость. Охотиться такой человек не мог. Его кормила группа, и кормила годами.

Вероятно, именно эта особенность — беспомощность человеческого детеныша и забота о нем окружающих — стала одной из причин сложной кооперации. Забота о потомстве выходила за пределы отношений матери и ребенка; в ней участвовали родственники и другие члены сообщества.

Долгое и затратное детство одновременно создавало условия для передачи накопленного опыта. Пока организм растет, он осваивает способы жизни, выработанные предыдущими поколениями. Человек получает знания, на добычу которых у его предков уходили целые жизни.

Так мы впервые сталкиваемся с особенностью человеческого существования, к которой будем возвращаться всю книгу. Отдельный организм смертен, но результаты его труда переживают его. Эволюция меняет вид за многие поколения, передача знаний — за одно. Современники сразу могут использовать результаты для собственного приспособления к среде.

Кооперация и агрессия

Потребность в других людях порождает очевидную проблему. Другой человек помогает выжить — и одновременно угрожает. Ему нужны та же пища и то же место у огня. Его интересы могут совпадать с интересами окружающих, а могут им противоречить.

Агрессия — один из древнейших способов решить такое противоречие (фундаментальное исследование Лоренца), присущее всем адаптивным животным: добыча пищи, защита территории и потомства.

Наши предки едва ли были исключением. В том же Шанидаре у одного из мужчин между ребрами сохранился след от удара острым предметом, скорее всего копьем; после ранения он прожил несколько недель. Та же пещера, где годами кормили "калеку", хранит и следы насилия.

Объединение нескольких особей повышало их шансы выжить. Но внутри группы приходилось как-то регулировать поведение участников. Кто получает добытую пищу? Как делить место? Что делать с тем, кто ударил другого? Как уберечь детей?

Сложная совместная жизнь требует, чтобы поведение было предсказуемым. Если каждый в любой момент может присвоить плоды чужого труда или напасть на другого ради собственной нужды, сотрудничество обходится слишком дорого. Можно предположить, что развитие кооперации шло вместе с появлением и закреплением способов сдерживать агрессию внутри группы.

Отсюда вопрос о свободе. Любая совместная жизнь ограничивает поведение отдельного человека. Вступая во взаимодействие с другими, он получает новые возможности, но вынужден считаться с чужими интересами. Сейчас мы говорим о проявлении свободы немедленно удовлетворять свои желания: взять понравившееся или ударить, когда это кажется выгодным. Отказываясь от части таких возможностей, участник группы получает защиту и заботу.

Желание и поступок перестают совпадать. Между ними возникают правила, ожидания других и память о последствиях. Человек, живущий среди людей, перестает быть единственным источником своих действий.

Постепенно такие ограничения становятся привычкой. Человек учится ожидать от других предсказуемых действий и сам следует принятым правилам. Правила закрепляются воспитанием, при необходимости — принуждением. Ограничение эгоистической (направленной только на свое я) свободы индивидуумов порождает механизмы регулирования и над-персональный конструкт, что мы назовем в будущем культурой.

Ограничение собственного поведения далеко не всегда переживается человеком как жертва. То, что когда-то возникло из конфликта или вынужденного соглашения, следующие поколения воспринимают как естественный порядок вещей. Человек рождается внутри уже существующих правил и усваивает их в процессе воспитания. В результате общество может управлять поведением своих участников, не прибегая каждый раз к силе.

В этом и состоит важнейшая функция культуры — поддерживать жизнь сообща (сообщества), передавая принятые способы поведения.

Культура как ускоренная эволюция

Человек — животное адаптивное. Его задача — продолжить существование любым доступным способом. В мире, где опасность приходит каждую секунду, где все настроено против него, ему нужно постоянно решать приспособленческие задачи. Живые организмы адаптируются к среде через эволюцию — механизмы, которые работают на протяжении множества поколений. Генетическое изменение может дать преимущество в конкретных условиях. По мере смены поколений одни наследственные черты распространяются, другие исчезают.

Но человеку оказался доступен еще один способ приспособления.

Представим группу наших далеких предков, научившихся делать новое орудие (например, лук). Этому навыку предшествовали годы наблюдений и проб (или случайное открытие). Но когда прием освоен, остальные участники группы перенимают его через обучение. В следующем поколении кто-то усовершенствует орудие: изменит форму или найдет ему новое применение. Приобретенный опыт накапливается.

Культурная передача информации позволяет менять поведение в пределах одной жизни и распространять новые приемы гораздо быстрее, чем это могло бы происходить через генетическое наследование. Культура стала для человека ускорителем эволюции.

Другие животные тоже передают навыки. Японские макаки на острове Косима научились друг у друга мыть батат, английские синицы — вскрывать молочные бутылки на крыльце. Передача информации в человеческом обществе стала настолько надежной, что перестала быть бонусом к инстинкту и сделалась основой существования.

Культура позволила сохранять результаты труда умерших. Изобретатель орудия мог погибнуть, но технология продолжала жить. Знание отдельного человека становилось достоянием сообщества. Культура передает навыки, информацию, способность живого приспосабливаться, напрямую от человека к человеку, в том числе между людьми, не связанными родством.

Под культурой мы будем понимать весь накопленный опыт совместной жизни самой Жизни вместе со способами его передачи: навыки, язык, воспитание, привычку, взаимную выгоду, принуждение и правила, которые из всего этого складываются. Привычка или принуждение — такие же проявления культуры, как умение обрабатывать камень. Культура в итоге и накопленное наследие, и договоренность жить вместе, и задача продолжать род.

С успехом приспособления мы свяжем и усложнение передачи информации. Совместная охота требует согласованных действий и умения понимать намерения друг друга; воспитание детей — передачи опыта. Поэтому развитие культуры неотделимо от развития общения.

Речь — то, к чему мы привыкли и без чего не можем себя представить. Технология передачи информации от одного человека другому через систему символов (звуков). Необходимо понимать, посредством чего и как люди могли передавать достаточный для обучения, закрепления и пользования объем информации.

В книге "Происхождение языка" Светлана Бурлак рассматривает гипотезу психолога Майкла Томаселло, который связывает возникновение языка с развитием кооперации и даже считает стремление к кооперации главной движущей силой глоттогенеза (Бурлак, 2019, с. 136–137).

Для совместного действия людям нужно понимать цели друг друга. Больше того, им нужно учитывать, что известно каждому участнику. Представим человека, который указывает другому на лежащий неподалеку предмет. Жест сообщает мало. Если оба знают, что за указанным камнем источник пищи, жест приобретает конкретное значение. Тому, кто не обладает этой информацией, тот же жест ничего не скажет. Понимание зависит от общих представлений.

Бурлак приводит наблюдение: человекообразные обезьяны, воспитанные людьми, осваивают указательный жест и охотно показывают экспериментатору то, что нужно им самим. Но, по данным Томаселло, никогда — то, что было бы полезно только человеку. Дети же, еще не владея речью, привлекают внимание взрослых к тому, что сами видят, — просто чтобы поделиться. И обратно: когда человеку указывают рукой в какую-то сторону, он заранее ожидает увидеть там нечто важное для себя. Без дополнительной артикуляции человек предполагает соучастие собеседника.

Само согласование действий могло существовать задолго до развитой звучащей речи. Жесты и мимика, звуковые сигналы передавали намерения. Мы едва ли определим день, когда наши предки впервые заговорили, и нет оснований считать, что ранние Homo sapiens были лишены языковых способностей. У неандертальцев тоже были анатомические и когнитивные предпосылки речи. Вопрос только в том, на каком уровне был развит понятийный аппарат, до какого уровня абстрактных образов он доходил. Можно предположить, что способность передавать сложные значения развивалась медленно.

Человек научился сообщать другому о предмете, который рядом. Потом — о том, что было вчера (о прошлом, уже не существующем). Об опасности, которая еще не наступила (о будущем, которого еще нет). О том, что существует только в его памяти или воображении.

Язык расширил возможности коллективного приспособления. Люди получили инструмент, позволяющий согласовывать действия по поводу событий, которых никто из них сейчас не видит. Возникает вопрос: как человек определяет, что сообщение другого соответствует действительности?

Доверие как условие совместной жизни

Развитое общение предполагает доверие между участниками.

Представим человека, который предупреждает остальных о приближении опасности. Другие могут проверить его сообщение сами. Но, скорее всего, проверка потребует времени, а может и вовсе оказаться невозможной. Участникам группы приходится действовать на основании чужих слов.

Доверие позволяет принимать решения, опираясь на чужой опыт. Но одновременно оно создает возможность обмана. Тот, кто может сообщить об опасности, может сообщить и о выдуманной угрозе. Развитие кооперации ставит перед обществом дополнительную задачу — научиться отличать надежное поведение от ненадежного.

Со временем люди накапливают опыт общения друг с другом. Одни участники группы зарабатывают репутацию надежных, другие вызывают подозрение. Но чем сложнее общество, тем труднее проверять каждого человека на собственном опыте.

Мы привыкли считать знание результатом собственного познания. На деле огромная часть наших представлений о мире получена от других людей. Мы знаем о местах, где никогда не были, и о событиях, которых не видели. Пользуемся результатами исследований, которые едва ли смогли бы повторить сами. Жизнь общества строится на доверии к чужому знанию. Человек должен уметь превращать полученную информацию в собственное убеждение.

Отдельный организм обладает ограниченным опытом, но благодаря доверию он получает доступ к опыту множества, что представляет собой фундаментальный адаптивный механизм, позволивший обществу достичь невероятной сложности.

Доверие стоит отличать от веры. Доверяя, человек полагается на кого-то (в том числе на себя) и принимает риск ошибки. Вера же — это безусловное принятие, зачастую без конкретного источника или носителя.

Как только люди начинают полагаться на то и на тех, кого сложно или невозможно проверить, возникает необходимость в способах создавать доверие между теми, кто лично друг друга не знает. Через десятки тысяч лет один из таких способов будет называться рекламой.

Человеческая культура превращается в огромную систему накопленного опыта, доступного каждому новому поколению. Но вместе с опытом человек наследует и представления, происхождение и достоверность которых ему трудно установить. Так возникает еще одна способность, значение которой для нашего исследования трудно переоценить. Человек способен жить убеждениями о существовании того, чего никогда не видел.

Человек и его воображаемая действительность

До сих пор мы рассматривали человека прежде всего как общественное животное, приспособление которого к среде зависит от других людей. Теперь обратимся к устройству его психики.

Живой организм постоянно взаимодействует с действительностью. Он получает информацию через органы чувств и меняет поведение в ответ на изменения среды. Но человеческий мозг умеет воспроизводить образы событий в отсутствие самих событий. Мы можем вспомнить человека, которого давно не видели, или испугаться того, что еще не произошло.

У этой способности очевидное приспособительное значение. Представляя последствия своих действий, человек готовится к будущему и защищается от прошлого. Память позволяет учитывать прежний опыт, воображение — проигрывать ситуации, с которыми организм еще не сталкивался. Мозг создает внутреннюю модель действительности.

В "Исповеди научного работника, или утешении методологией" (сборник "Три подхода к изучению культуры", с. 93–125) В. Н. Романов рассматривает познание как деятельность субъекта, который сам строит образ окружающего мира. Он проделывает мысленный эксперимент: возвращает тело "бестелесному" субъекту научного познания и обнаруживает, что субъективный мир — это прежде всего "модальная реальность", мир возможностей, которые окружение предоставляет телу.

Способы восприятия и осмысления действительности зависят от того, что человек может в ней делать. Одно и то же место, пишет Романов, будет разным миром для животных с разной моторикой. Образ мира складывается во взаимодействии со средой.

Но по мере развития психики человек получает возможность взаимодействовать и с образами, которые создало его собственное сознание. Отсюда любопытное противоречие. Организм существует в физическом мире, но его поведением могут управлять события, которые происходят только в его внутреннем мире. Страх перед воображаемой опасностью вызывает вполне реальную дрожь в руках. Сон оставляет переживание, которое не уходит после пробуждения (признайтесь, у вас бывали сны ярче реальности, из которых даже не хотелось выбираться). Для мозга переживание обладает собственной реальностью.

Это еще не значит, что человек не отличает сон от яви. Но умение различать состояния сознания само по себе не объясняет, откуда берутся переживаемые образы.

Представим, что вчера погиб отец. Тело лежит рядом, оно холодное и не отвечает. Ночью отец приходит. Он двигается, смотрит так, как смотрел всегда, и человек испытывает рядом с ним то же, что испытывал при его жизни. Утром тело лежит там же.

Что произошло ночью?

У современного человека есть представления о памяти и о природе сновидений. У нас есть понятия, позволяющие отделить физическое существование человека от его образа в сознании. Отнимем их на минуту. Останется голое противоречие: тот, кого нет, был. Он действовал, и чувства, которые он вызвал, продолжаются при свете дня.

Как решалась эта задача десятки тысяч лет назад?

Можно предположить, что способность к абстракции и к передаче сложных объяснений развивалась постепенно. Ранние люди уже овладевали символами — речью, охрой на стоянках, подвесками из раковин, даже флейтой. Но они едва ли располагали готовыми системами понятий, сравнимыми с нынешними философскими или религиозными учениями. При этом сама проблема существовала независимо от того, умел ли человек ее сформулировать.

Человек видел сны и вспоминал умерших. Он сталкивался с тем, чему не находил причины. Его психика продолжала свою адаптивную работу (человек — адаптивное животное), пытаясь встроить эти переживания в представление о мире. Человек не мог разделить или объяснить, что реально, а что выдумано. Но ему точно требовалось управлять этим, чтобы выживать дальше. Приходилось овладевать собой. Так появилась культовая деятельность (проторелигия).

Культовая деятельность возникла как попытка людей приспособиться к существованию воображаемой действительности.

Смерть и возникновение культовой деятельности

Смерть сопровождает жизнь с момента ее появления на Земле. Организмы гибнут, а вид продолжается через воспроизводство. Этот закон гораздо древнее человека.

Но развитие памяти и воображения создает совершенно новую ситуацию. Умерший продолжает существовать в психике живых. Его образ хранится в воспоминаниях, с ним связаны чувства и ожидания (прошлое и будущее — не существующее в моменте). Он приходит во сне, а привычные ситуации вызывают ощущение его присутствия.

Столкновение физического отсутствия человека с продолжающимся существованием его образа стало, по нашему предположению, одним из источников древнейшей культовой деятельности.

Чтобы положить рядом с умершим его орудие, теория души не нужна (но попробуй спросить, что есть душа, и получишь совершенно разные и максимально сложные определения от каждого, что же до неандертальца?). Достаточно, чтобы это сделал кто-то один, движимый живым образом того, кого больше нет, и чтобы другие повторили действие, потому что в повторении есть облегчение. Объяснение могло прийти потом, через поколения, когда действие уже стало обычаем и потребовало смысла.

Попробуем проверить эту гипотезу на археологическом материале.

Неандертальцы — отдельная, исчезнувшая ветвь Homo, существовавшая параллельно с нашими непосредственными предками кроманьонцами, — намеренно обращались с умершими особым образом (под особым мы подразумеваем деятельность, не направленную непосредственно на сохранение или продолжение существования). Следы таких действий найдены, в частности, в Ла-Ферраси и Шанидаре.

В Шанидаре останки нескольких неандертальцев лежали в небольшом пространстве, и одно и то же место использовали для умерших повторно. В 2018 году группа Эммы Померой нашла там еще одного взрослого (Шанидар Z), уложенного на спину в углубление, с камнем под головой, рядом с теми, кого раскопали за полвека до того. Это место служило для умерших, вероятно, сотни лет.

В Ла-Ферраси во Франции над погребением ребенка лежала каменная плита с выбитыми лунками — и лунки были обращены вниз, к телу. Живые их не видели.

У погребения может быть практический смысл: закопанное тело не разлагается на виду и не привлекает падальщиков. Но такую задачу можно решить множеством способов. Почему же умерших оставляли в местах, связанных с жизнью группы? Почему одно место использовали снова и снова? Зачем тратить часы на лунки, которых никто из живых не увидит?

Сохранение тела или его частей позволяло продолжить связь с ушедшим и, больше того, управлять его образом. Ты положил эти кости и определил, как им лежать. Ты можешь в любой момент прийти и удостовериться: они здесь. Этот проверяемый факт и есть опора психики. Образ отца приходит во сне и уходит, когда хочет, а кости лежат там, куда ты их положил. Ты контролируешь эту реальность и владеешь ею.

Там, где удостовериться нельзя, надреальное нужно сделать подконтрольным хотя бы в одной точке. Это способ продолжать адаптивную деятельность и не разрушить психику.

Отсюда и культ черепа и нижней челюсти — особое обращение с головой умершего, следы которого остались на палеолитических стоянках. Почему череп? Когда сегодня нас опознают по биометрии, камера считывает лицо, то есть геометрию черепа под кожей. Череп — природный код, который не повторяется ни у кого. Психика делала то же задолго до камер. Новорожденный поворачивается к лицу раньше, чем к любому другому предмету. Взрослый узнает человека по лицу, а не по рукам. В лицо смотрят, встречая; от лица отворачиваются, когда стыдно. Стыд — чувство, которого не описывают у животных: он требует знать, что на тебя смотрят, и знать, кто. Лицо и глаза — то место, где другой человек присутствует для нас сильнее всего.

Вот почему из всего тела именно голова становилась материальной опорой образа умершего. Держать в руках череп того, кто говорил с тобой, значит держать единственную часть тела, по которой его можно было узнать.

Вопрос, однако, остается: почему часть человеческого тела могла сохранять значение после смерти своего обладателя? Останки позволяли поддерживать связь с образом умершего, который продолжал жить в памяти. Держать в руках челюсть того, кто говорил с тобой, значит иметь во внешнем мире нечто, принадлежащее тому, кто теперь существует лишь во внутреннем.

Важно. Такое неадаптивное, казалось бы, поведение возникло у представителей разных ветвей человечества. У неандертальцев была собственная история, во многом независимая от культуры Homo sapiens. И те и другие проявляли особое отношение к умершим. Не являются ли некоторые формы культовой деятельности следствием развития разумной психики как таковой? Если живое существо обладает памятью и переживает отсутствие тех, кого помнит, ему приходится как-то согласовать собственный психический опыт с изменившейся действительностью.

Какие объяснения давали таким переживаниям неандертальцы, нам неизвестно. Но сама повторяемость действий с умершими позволяет рассматривать эти практики как культурную передачу опыта. Первый совершал действие из непосредственного переживания. Следующие поколения повторяли его — и вместе с действием усваивали отношение к смерти. Так действие становилось традицией.

Обязательно ли человек должен понимать причину действия, чтобы передавать его другим? Эти культурные практики были распространены на всем ареале обитания разного Homo, сначала воспроизводились благодаря подражанию и эмоциональному значению происходящего, были понятны сразу и всем, ведь прямой выгоды за собой не имели при своей распространенности, а их связные объяснения складывались много позже (обретая форму мифов).

Это позволяет иначе посмотреть на происхождение религии. Мы привыкли видеть ее через развитые представления о сверхъестественном и способы общения с ним. Но сами эти категории сложились в ходе исторического изучения религий. Европейские исследователи, столкнувшись с чужими традициями, описывали незнакомые практики своими понятиями. Потом появились теории анимизма, фетишизма и магии, с помощью которых антропологи реконструировали древнейшие формы религиозного сознания. Но люди палеолита едва ли воспринимали собственные действия в категориях, созданных исследователями десятки тысяч лет спустя.

Поэтому мы используем понятие культовой деятельности. Под ней мы будем понимать действия человека, обращенные к той части переживаемой действительности, которая не поддавалась объективному объяснению и контролю.

Иначе говоря, культовая деятельность стала первой формой познания. Познание в самом широком смысле — способ получения информации о мире и способ договориться с ним и со своим внутренним я. Культ помогал обработать ту информацию, которую не видел глаз и не доставала рука: у еще непознанного, у умерших и у сновидений. Если гипотеза верна, культовая деятельность старше развитых религиозных учений, и ее первоначальное значение состояло в приспособлении психики к необъяснимому, непроявленному горизонту знаний.

Мир, нарисованный человеком

Продолжим наблюдать за становлением Homo и перенесемся в верхний палеолит (40–10 тысяч лет назад). На всем ареале обитания на стенах пещер появляются изображения животных и людей, а рядом с ними — геометрические знаки. Одни поражают точностью формы и движения. Другие изображают существ, которых человек едва ли мог встретить в природе.

На стене — раненый бизон с вывалившимися внутренностями. Рядом человек с птичьей головой и эрегированным фаллосом. Неподалеку птица на шесте и носорог. "Палеолитическая Сикстинская капелла" — знаменитая сцена в шахте пещеры Ласко.

Смысл композиции остается загадкой. Перед нами может быть происшествие на охоте, а может быть сон или представление кого-то о чем-то, содержание которого конечно же утрачено. Но при любом толковании мы видим способность человеческой психики создавать изображение существа, которого не существует в окружающем мире. Или наоборот? Существует, но его невозможно контролировать? Например, невозможно охотиться? Пещерный человек соединяет знакомые образы и получает новые, и эта его деятельность понятна другим участникам группы, хотя он явно не поддерживает огонь в очаге и не воспитывает будущие поколения. В этой темной, труднодоступной, сырой пещере он каждый день занимается делом, понятным всем, но не нам.

Внутренний мир одного человека обретает материальную форму, им теперь можно управлять, плюс, он становится частью общего опыта. Другой человек, увидев созданный образ, может его обсуждать и придавать ему собственное значение. Такие изображения становились способом передать представления, которые еще трудно было выразить словами, языком, тем вербальным аппаратом, который не позволял создавать сложные абстрактные конструкции.

Стоит присмотреться к негативным отпечаткам рук, которые встречаются во многих палеолитических пещерах. Они сильно отличаются от изображений животных. Чтобы сделать такой отпечаток, достаточно приложить ладонь к стене и нанести пигмент вокруг нее. Когда рука убрана, на камне остается ее контур. Человек изображает собственную руку, используя ее физическое присутствие.

Рука принадлежит живому телу. Но после нанесения пигмента ее образ остается на стене и становится частью пространства изображений. Для человека, уже умевшего создавать образы воображаемой действительности, это действие могло иметь особое значение. Прикладывая руку к стене, он словно входил в созданный им мир. А затем убирал ее, оставляя там свой след. Реальное тело на мгновение соприкасалось с миром образов и обнаруживало границу между ними: по контуру ладони кончается одно и начинается другое.

Здесь есть параллель с погребальными практиками. Умерший исчезает из жизни группы, но остается в памяти. Рука исчезает со стены, но оставляет свой образ. В обоих случаях человек сталкивается с тем, что изображение или след существует в отсутствие самого объекта. Могло ли это стать основанием для особых представлений о природе человека? Мы не знаем. Но само действие с рукой позволяет предположить, что изображение воспринималось как нечто большее, чем копия внешней формы.

Еще один пример — геометрические знаки палеолитических пещер. Французские исследователи заметили повторяющиеся изображения, названные тектиформами. Значение этих знаков неизвестно. Но одни и те же тектиформы встречаются в нескольких пещерах одной долины — Фон-де-Гом, Бернифале, Руффиньяке — и имеют устойчивую форму. Значит, изображение могло иметь значение, известное носителям одной культурной традиции.

Особенно интересны группы точек в Ласко. Андре Леруа-Гуран обратил внимание на шесть точек, собранных в три пары, в самых дальних частях пещеры. Один такой знак стоит возле носорога в шахте, другой — в глубине Галереи кошачьих. Сходство знаков и их расположение позволили ему предположить, что изображения в пещере не разбросаны случайно, а подчинены общему замыслу.

Если изображения образовывали особое пространство, знаки могли обозначать его границы. Они могли отмечать переход между частями пещеры или пределы, обладающие особым значением. А если для людей палеолита изображенный мир и правда был связан с проживаниями и переживаниями сознания, такие знаки могли выполнять охранительную функцию. Они обозначали границу, которую человек пересекал, вступая во взаимодействие с этим миром. Не могли ли шесть точек у края шахты удерживать то, во что обведенная рука входила?

Содержания этих представлений мы не восстановим. Но можем спросить, откуда вообще берется такое отношение к выдуманному, виртуальному миру. Почему некоторые места и предметы начинают восприниматься как обладающие особым значением? Ответ в способности человеческой психики переносить собственные переживания на окружающий мир. Стена пещеры остается камнем. Но изображение на ней вызывает страх или воспоминание. А повторяющееся взаимодействие с изображением становится частью коллективного опыта. Здесь и лежат предпосылки культовой деятельности.

Амортизатор человеческой психики

Вернемся к исходной проблеме. Человек — живой организм, чья психика сформировалась в постоянной адаптации к среде. Память и воображение сильно расширили возможности этого приспособления. Но вместе с ними человек получил способность переживать то, чего нет в непосредственной действительности. Он мог бояться предполагаемой опасности и видеть умерших во сне.

Такие переживания требовали осмысления. Живому организму нужно сохранять способность действовать даже тогда, когда происходящее непонятно.

Отсюда гипотеза: культовая деятельность стала амортизатором человеческой психики. Объяснение непонятного позволяло встроить тревожащие переживания в картину мира. А повторяющиеся действия возвращали ощущение предсказуемости.

Здесь важно оговориться. Амортизация — лишь одна сторона дела. Чтобы успокоить психику, объяснение должно было что-то сообщать о мире: откуда приходит умерший, почему ушло стадо, что будет завтра. Культовая деятельность была способом спросить у мира и получить ответ. Способом договориться с окружающим миром и с самим собой. То, что исследователи позже назовут магией или фетишизмом, было первыми приемами такого вопрошания. И именно поэтому культ стоит на том же основании, что и обмен, о котором речь пойдет ниже: на передаче информации.

Для этого вовсе не требовался развитый понятийный аппарат. Достаточно было связать переживание с действием, которое помогало с ним справиться. Человек видел умершего во сне — и что-то делал с его останками. Или повторял действия старших, потому что те имели для него эмоциональную силу.

Постепенно такие практики закреплялись в культуре. Следующие поколения получали их вместе с объяснениями и правилами поведения. С развитой речью человек смог передавать другим свои представления о причинах происходящего. Появилась возможность формировать общие представления о том, что лежит за пределами наблюдения. На протяжении истории эти представления принимали разные формы, и некоторые превращались в сложные религиозные учения.

Культовая деятельность стала способом организовывать поведение людей: сначала она помогала человеку приспособиться к собственным переживаниям, затем через культуру распространилась на все общество. Участники группы разделяли между собой одно представление о мире, ждали друг от друга одного и того же поведения. Так механизмы индивидуального психического приспособления включались в систему коллективной жизни.

Именно этот переход от личного переживания к общему убеждению станет одним из главных предметов нашего дальнейшего исследования.

Общество как надорганизм

Теперь вернемся к человеку как общественному животному. На протяжении огромного периода истории люди совершенствовали способы совместной жизни. Культура передавала опыт внутри группы и между поколениями, а речь позволяла согласовывать все более сложные совместные действия. Сообщества росли, разделение труда становилось все важнее.

В небольшой группе большую часть потребностей участники удовлетворяли сами. По мере усложнения структуры общества ресурсы приходилось распределять между людьми, занятыми разными задачами. Тот, кто делал орудия, получал пищу от охотника; помощь сегодня создавала ожидание ответной помощи завтра. В таких отношениях складывались экономические способы организации общественной жизни.

Экономика, понимаемая как производство, распределение и обмен ограниченных ресурсов, сопровождает человеческое общество с древнейших времен. Но сложные хозяйственные системы стали возможны благодаря уже существовавшим механизмам кооперации. Обмен требует договоренности о ценности предметов, распределение — признанных правил, а дело с незнакомцем — доверия.

Постепенно общество научилось обеспечивать жизнь огромного числа людей, каждый из которых делает лишь малую часть общей работы. Сегодня почти любой предмет, которым мы пользуемся, сделан множеством незнакомых друг с другом людей. Человек может ничего не знать о том, как шьют его одежду или делают лекарства, и при этом пользоваться плодами сложнейших технологий. Такую жизнь обеспечивает общественная система, намного превосходящая возможности отдельного человека.

Отсюда соблазн сравнить общество с организмом, где органы выполняют разные функции, а их согласованная работа поддерживает целое. Как и в обществе, где функции тоже разделены: одни производят блага, другие поддерживают общие институты.

У аналогии есть границы. Общество состоит из самостоятельных людей с собственными интересами. Его единство постоянно воспроизводится через их взаимодействие. У него нет единого тела и единой воли.

И все же мысль о надорганизме помогает увидеть важную особенность человеческого существования. Общество продолжает действовать после смерти отдельных участников. Оно хранит накопленное знание и передает его следующим поколениям. У него есть память, которая старше любого из живущих, и цели, которых никто из живущих не увидит достигнутыми. Оно, похоже, умеет хотеть того, чего не хочет ни один из его участников в отдельности.

Больше того, общество ставит задачи, недоступные отдельному организму. Освоение новых земель или полет к другим планетам требуют координации огромного числа людей и преемственности поколений. Если когда-нибудь человечество сможет продолжить жизнь за пределами Солнечной системы, это станет возможным благодаря способности общества хранить и развивать накопленный опыт.

И здесь мы возвращаемся к началу. Физически ограниченное и смертное существо оказалось способно создавать системы, которые живут намного дольше него самого. Но для этого ему пришлось научиться договариваться с собой, сотрудничать и доверять другим людям — ограничивая собственное поведение.

Закон обмена: информация, ценность, доверие

Прежде чем собрать четыре системы вместе, остановимся на обмене подробнее. Именно здесь экономика встречается с предметом нашей книги.

Обмен старше Homo sapiens. В Восточной Африке около трехсот тысяч лет назад обсидиан для орудий "мигрировал" от месторождения на сотни километров — дальше, чем могла кочевать одна группа. Сто тысяч лет назад люди сверлили морские раковины и носили их на себе за десятки километров от моря. Раковину нельзя съесть и нельзя ею резать. Ее единственная работа — сообщать дополнительную информацию о том, кто ее носит.

Любой обмен — кусок обсидиана на шкуру или квартира на деньги — предполагает три условия. Все три мы в этой главе уже встречали, только не под этими именами.

Первое условие — передача информации. Прежде чем предмет перейдет из рук в руки, о нем необходимо сообщить другому — показать, назвать или обозначить. Сам предмет в чужое сознание не попадает. Туда попадает только его знак.

Указательный жест, слово, ладонь на стене пещеры и раковина на шее выполняют одну и ту же функцию. Даже мышление, если понимать его как внутреннюю речь, — та же работа, обращенная на самого себя: человек сообщает себе то, что мог бы сообщить другому. Можно сформулировать это как закон обмена: обмен вещами начинается с обмена значениями и без него невозможен.

Здесь уместно вернуться к наблюдению Томаселло. Человек — единственное существо, которое сообщает другому то, что нужно, причем без всякой просьбы с его стороны. Реклама в нашем понимании — это и есть передача информации без запроса со стороны получателя. Получается, реклама не изобретение торговли. Она ровесница "указательного жеста" и опирается на ту же презумпцию: если мне что-то показывают, я ожидаю увидеть нечто важное для себя.

Второе условие — создание ценности. Ценность живет в представлениях людей о предмете. Раковина с просверленным отверстием ценна как сообщение, которое поймут другие. Около 34 тысяч лет назад на территории современной Владимирской области люди похоронили двух мальчиков. Их тела были покрыты красной охрой, одежда украшена тысячами бусин из бивня мамонта. Рядом лежали копья из мамонтовой кости, подвески и другие предметы. Сегодня это захоронение известно как Сунгирь — один из наиболее выразительных памятников погребальной практики верхнего палеолита. Бивень мамонта в этих бусинах — тот же бивень, что валялся вокруг стоянки. Ценным его сделали часы обработки и то, для кого это делали.

Ценность создается одним и тем же движением — переносом переживания на предмет, который сам по себе этого переживания не содержит. Культовая деятельность делает это с местом или костью. Экономика — с обсидианом и золотом. Реклама — с любым предметом, который определен как цель информирования.

Третье условие — создание доверия. Обмен с незнакомцем — самый трудный случай кооперации: у него нет репутации. Доверие приходится строить — отделять от конкретного лица и переносить на символ, подобно тому как культура отделила знание от того, кто его добыл.

Одинаковый символ, знак на стенах разных пещер и одинаковые действия с умершими позволяют узнать своего среди чужих. От того, кто повторяет схожее действие, я знаю, чего ждать. Культовая деятельность оказывается одним из первых механизмов создания доверия между незнакомыми людьми. Торговая марка устроена так же. Покупатель никогда не видел автора, производителя, и ничего о нем не знает. Он доверяет имени на вещи — бренду, и этого оказывается достаточно (кстати, само слово бренд — это клеймо, которое ставили ковбои для обозначения принадлежности к определенному стаду).

Итак, нет обмена без передачи информации; информация бесполезна, если сообщаемое не имеет ценности; ценность не проявляется без доверия к источнику. Экономика взаимодействует с предметным миром. Культовая деятельность — с тем, чего нельзя увидеть. Реклама соединяет предметы (вещи) с миром идей.

Четыре системы человеческого существования

Психология позволяет исследовать механизмы индивидуального приспособления человека к окружающей действительности. Через память и воображение человек строит собственную картину мира и организует поведение.

Культура становится способом коллективной адаптации. Она позволяет передавать опыт в группе и следующим поколениям, изменять способы деятельности значительно быстрее, чем происходят изменения наследственности в генах. Одновременно культура закрепляет правила, благодаря которым становится возможным устойчивое совместное существование.

Культовая деятельность (религия) в рамках нашей гипотезы возникает как первая форма познания — способ получить информацию о том, что не дается наблюдению, и приспособить к этому психику. Объяснение непонятного помогает человеку устоять перед переживаниями, которые он еще не умеет осмыслить привычными средствами. Постепенно такие объяснения и связанные с ними действия становятся частью культурного наследования.

Экономика обеспечивает материальное существование усложняющегося общества через производство, распределение и обмен ресурсов — и, как мы видели, стоит на тех же трех условиях обмена, что и культовая деятельность.

Четыре системы не следуют одна за другой и не делят жизнь на отдельные области. Они описывают одно и то же, но с разных сторон. Орудие, положенное в могилу, можно объяснить через любую из них, и каждое объяснение будет верным. Психика позволяет человеку создавать представления о действительности. Культура делает возможной их передачу. Культовая деятельность придает некоторым из них особое значение. Экономическая деятельность обеспечивает материальные условия существования общества, внутри которого все эти процессы происходят.

Человек нашел способ овладеть идеей, научился работать с абстракцией. И теперь его поведение зависит от представлений, существующих в сознании и бессознательном. Мы способны действовать ради будущих, несуществующих в непосредственной реальности событий. Руководствоваться правилами, установленными умершими, то есть уже не существующими людьми. Придавать особую ценность предметам, физические свойства которых практически ничем не отличаются от других. Принимать сведения о мире от людей, которых никогда не встречали.

Именно эта способность позволила человеку преодолеть пределы своего тела и собственного опыта. И одновременно создала условия для появления сложных систем коллективных убеждений.

Человек верующий

В повседневной жизни мы постоянно доверяем тому, что самостоятельно не проверяли. Человек садится в самолет, полагаясь на работу тысяч незнакомых ему людей, и пользуется деньгами, ожидая, что другие все еще признают их ценность. Он способен пожертвовать непосредственной выгодой ради будущего результата, которого, возможно, никогда не увидит. И даже представление о собственном будущем строит на предположениях, достоверность которых заранее установить невозможно.

Вера в широком смысле становится одной из постоянных особенностей человеческого существования.

Стоит различать религиозную веру и способность человека принимать определенные представления о действительности. Религиозная вера обладает собственным содержанием и историческими формами. Но ее существование предполагает более фундаментальную способность человека руководствоваться убеждениями, выходящими за пределы непосредственного опыта. Эта способность — один из важнейших результатов человеческой эволюции.

Человек живет в мире, который существует благодаря общим представлениям множества людей. Он доверяет чужому опыту, подчиняется правилам и способен действовать ради целей, которые ему одному не по силам.

Отсюда следующий вопрос. Ради совместной жизни человек отдает часть своей свободы и перестает делать то, чего хочет, в ту минуту, когда хочет. Привычка, страх, выгода и правило объясняют, почему он часто поступает против собственного желания. Они не объясняют другого: откуда у него способность хотеть одного, а делать другое, когда никто его не принуждает к этому.

Если человек ограничивает себя ради общества и действует во имя будущего, которого не увидит, насколько он свободен в выборе? И что вообще заставляет его поступать так, а не иначе?

Чтобы ответить, нам придется обратиться к природе воления.